Пробуждение Байрон Кейти

Через две недели после того как я приехала в дом для людей, нуждающихся во временном пристанище, моя жизнь кардинально изменилась.

Однажды утром, я, как обычно, спала на полу. Ничего особенного не произошло за прошедшую ночь.  Я просто открыла свои глаза. Но в это мгновение я смогла видеть без концепций, без мыслей или внутренней истории. Меня как бы не существовало. Словно проснулся кто-то иной.

Оно открыло глаза, и смотрело сквозь глаза Кейти. Оно было свежим,  ясным, и оно было новым, его до этого никогда здесь не было. Все было совершенно неузнаваемым. Оно испытывало такое восхищение! Смех покатился наружу из его глубины. Оно дышало и было самим экстазом. Оно было опьянено радостью: оно жаждало абсолютно всего. Не было ничего отдельного, ничего, что не могло бы быть принято. Все было его собственной сущностью. В первый раз я – оно – переживало любовь к своей жизни. Я – оно – было в восторге!

Чтобы быть как можно точнее, я использую слово ‘оно’ для обозначения  этого восхищенного, любящего сознания, в котором не существовало идеи меня или внешнего мира, но которое включало все. У меня просто нет другого способа передать, насколько новым и свежим было это сознание. Не было никакого я, наблюдающего ‘его’. Не было ничего, кроме ‘него’. И даже осознание ‘его’ появилось позже.

Позвольте мне описать это по-другому. Появилась нога, по ней полз таракан. Оно открыло свои  глаза, и что-то было на ноге, или было что-то на ноге, и оно открыло глаза – я не уверена в последовательности, потому что ни в чем этом абсолютно не было времени. Если прокрутить это в замедленном действии — будет так: оно открыло свои  глаза, посмотрело на ногу, через лодыжку полз таракан, и…оно пробудилось! Оно родилось. И с этого момента оно наблюдало. Но при этом не было ни субъекта, ни объекта. Оно стало – всем, что оно видало. В нем не было никакого разделения.

Весь мой гнев, все мои мысли, которые беспокоили меня, весь мой мир, вообще весь мир, все полностью  исчезло. Существовало лишь это сознание. Нога и таракан не были вне меня, понятия ‘внутри’ и ‘снаружи’ не существовало. Все было мною. И я стала чувствовать восхищение – абсолютное восхищение! Не существовало ничего, и был целый мир: стены и пол и потолок и свет и тело, все, в своей полноте. Но только то, что оно могло видеть:  не больше, не меньше.

Когда оно встало, это было поразительно. Не было никакого мышления, никакого плана. Оно просто встало и пошло в ванную. Оно направилось напрямую к зеркалу, заглянуло в глаза своему отражению, и все стало очевидно. Это было даже глубже чем восхищение, которое оно испытывало до этого. Оно буквально влюбилось в свое существо в зеркале. Словно женщина и сознание этой женщины навсегда слились. Были только глаза, и ощущение безграничного простора, без каких-либо знаний. Это было словно меня – ее – ударило током. Как будто Бог подарил самому себе жизнь через тело женщины,  Бог настолько любящий и светлый, настолько неосязаемый – и она знала, что это она сама и есть. Связь их глаз была такой глубокой. В этом не было никакого содержания, только безымянное узнавание, полностью  захватившее ее суть.

Любовь – самое подходящее слово, которое я могу найти. Оно было разделено, и снова соединилось. Оно шевельнулось, затем оно в зеркале, и затем оно присоединилось так же быстро, как и отделилось – были одни глаза. Глаза в зеркале были его глазами. И оно отдало себя снова, при новой встрече. И это дало ему его сущность, которую я называю любовью. Пока оно смотрело в зеркало, только глаза, их глубина, были реальны, только они существовали, до этого не было ничего. Ни глаз, ничего; даже не было никого, стоящего там. И потом появились глаза, чтобы сделать его тем, чем оно являлось. Люди называют объекты именами: стена, потолок, нога, рука. Но у него не было имен для этих вещей, потому что оно не могло разделять. И оно невидимо. Было невидимо, пока не появились глаза. Пока не появились глаза. Я помню слезы благодарности, которые катились по моим щекам, когда оно смотрело на свое отражение в зеркале. Я даже не знаю, как долго оно стояло, пристально глядя в зеркало.

Такими были первые моменты после моего рождения в нем, или его рождения во мне. От Кейти совершенно ничего не осталось. Не осталось даже обрывка воспоминания о ней – ни прошлого, ни будущего, ни, даже настоящего. И в этом была такая открытость, такая радость. ‘Нет ничего прекраснее этого’, я ощущала, ‘ничего кроме этого даже не существует. Если бы ты любила себя больше, чем даже можно представить,ты подарила бы себе это’. Лицо. Руку. Дыхание. И это не все. Стену. Потолок. Окно. Кровать. Лампочки. О! И это! И это! И это тоже! И это тоже!

Все это происходило вне времени. Но когда я пытаюсь выразить это своим языком, приходиться восстанавливать цепочку и заполнять пробелы. Пока я лежала на полу, я поняла, что когда я спала, до таракана на ноге, до какой-либо мысли, до какого-либо мира, не было ничего. В это мгновение родились четыре вопроса, составляющие Работу («Работа Байрон Кейти» — метод исследования мыслей). Я поняла, что никакая мысль не может быть Истиной. Вопросы полностью присутствовали в этом открытии. Это было будто бы я закрыла ворота иуслышала щелчок. Проснулась не я – проснулось Исследование. Пробудились две полярности, левая и правая сторона вещей, существование/отсутствие. Обе стороны были равны. Я это поняла  в тот первый момент отсутствия времени.

Повторюсь снова: пока я лежала в этом сознании, как и самосознание, появилась мысль: Это нога. И сразу же я увидела, что это неправда, и в этом состоит восторг. Я увидела, что все было наоборот. Это не нога, это не таракан. Это неправда, и в то же время есть нога, и есть таракан. Оно открыло глаза и увидело ногу и ползущего по ней таракана. Но для этих вещей не было имен. Не было отдельных слов для ноги, или таракана, или стены, или чего — либо еще. И оно смотрело на свое тело, на себя, без каких-либо имен. Ничего не существовало отдельно от него, ничего вне него, все пульсировало жизнью и абсолютным восторгом, и все было одним цельным переживанием. Разделять эту целостность и видеть что-то как внешнее по отношению к себе было бы неправдой. Нога существовала, и все же она не была отдельной вещью, и называть ее ‘ногой’ звучало бы как ложь. Это было бы так абсурдно. И смех продолжал литься из меня. Я увидела, что нога и таракан – это названия радости, и не существует имен для реальности, которая проявляется сейчас. Это было рождением сознания: отражающаяся мысль, видящая себя во всем, окруженная необъятным океаном собственного смеха.

Когда я пытаюсь объяснить, как Работа родилась в результате этого мгновенного осознания, я могу проанализировать это мгновение, замедлить его, и рассказать об этом, что занимает какое-то время. Но при этом время появляется там, где не было даже мгновения. В этом отсутствии времени все узнавалось и виделось как ничто. Оно увидело ногу, и оно узнало, что это не нога, и полюбило то, чем эта нога являлась. Первый и второй из четырех вопросов составляют это переживание в замедленном действии. ‘Это нога’ — Правда ли это? Могу ли я быть абсолютно уверена, что это так? Нет. Чем она была до появления мысли о ‘ноге’, до появления мира этой ‘ноги’? Ничем.

Затем третий вопрос: Как я реагирую, когда верю в эту мысль? Я осознала, что всегда есть какое-то напряжение, сжатие, когда я верю в любую мысль, создающую мир, отдельный от меня, объект, который кажется находящимся ‘где-то там, вовне’, и это сжатие является формой страдания. Четвертый: Кем бы я была без этой мысли? Я была бы пространством  до появления мыслей, я была бы – я есть – мир, абсолютная радость. Затем переворот: Это нога – это не нога.

На самом деле все четыре вопроса присутствуют в первом – Правда ли это? – и все раскрывается в тот момент, когда первый вопрос задан. Второй, третий и четвертый вопросы были частью исследования, содержащегося в этом переживании. Эти вопросы не выражались в словах, они не были выражены, не появились как мысли, не были пережиты во времени, а присутствовали как возможности, когда я рассматривала свой опыт впоследствии и пыталась сделать его доступным для других людей. С четвертым вопросом круг полностью  замыкается. А переворот – это заземление, возвращение. Ничего не существует – что-то существует. Таким образом люди могут оставаться без страха стать ничем, без личности. Переворот поддерживает их до тех пор, пока он не станет комфортным местом. И тогда они понимают, что конец всех путей именно там, где они сейчас находятся.


Byron Katie’s Awakening

«Less than two weeks after I entered the halfway house, my life changed completely. What follows is a very approximate account.
One morning I woke up. I had been sleeping on the floor as usual. Nothing special had happened the night before; I just opened my eyes. But I was seeing without concepts, without thoughts or an internal story. There was no me. It was as if something else had woken up. It opened its eyes. It was looking through Katie’s eyes. And it was crisp, it was clear, it was new, it had never been here before. Everything was unrecognizable. And it was so delighted! Laughter welled up from the depths and just poured out. It breathed and was ecstasy. It was intoxicated with joy: totally greedy for everything. There was nothing separate, nothing unacceptable to it. Everything was its very own self. For the first time I — it — experienced the love of its own life. I — it —was amazed!
In trying to be as accurate as possible, I am using the word “it” for this delighted, loving awareness, in which there was no me or world, and in which everything was included. There just isn’t another way to say how completely new and fresh the awareness was. There was no I observing the “it.” There was nothing but the “it.” And even the realization of an “it” came later.
Let me say this in a different way. A foot appeared; there was a cockroach crawling over it. It opened its eyes, and there was something on the foot; or there was something on the foot, and then it opened its eyes — I don’t know the sequence, because there was no time in any of this. So, to put it in slow motion: it opened its eyes, looked down at the foot, a cockroach was crawling across the ankle, and … it was awake! It was born. And from then on, it’s been observing. But there wasn’t a subject or an object. It was — is — everything it saw. There’s no separation in it, anywhere.
All my rage, all the thoughts that had been troubling me, my whole world, the whole world, was gone. The only thing that existed was awareness. The foot and the cockroach weren’t outside me; there was no outside or inside. It was all me. And I felt delight — absolute delight! There was nothing, and there was a whole world: walls and floor and ceiling and light and body, everything, in such fullness. But only what it could see: no more, no less.
Then it stood up, and that was amazing. There was no thinking, no plan. It just stood up and walked to the bathroom. It walked straight to a mirror, and it locked onto the eyes of its own reflection, and it understood. And that was even deeper than the delight it had known before. It fell in love with that being in the mirror. It was as if the woman and the awareness of the woman had permanently merged. There were only the eyes, and a sense of absolute vastness, with no knowledge in it. It was as if I — she — had been shot through with electricity. It was like God giving itself life through the body of the woman — God so loving and bright, so vast — and yet she knew that it was herself. It made such a deep connection with her eyes. There was no meaning to it, just a nameless recognition that consumed her.
Love is the best word I can find for it. It had been split apart, and now it was joined. There was it moving, and then it in the mirror, and then it joined as quickly as it had separated — it was all eyes. The eyes in the mirror were the eyes of it. And it gave itself back again , as it met again. And that gave it its identity, which I call love. As it looked in the mirror, the eyes — the depth of them— were all that was real, all that existed — prior to that, nothing. No eyes, no anything; even standing there, there was nothing. And then the eyes come out to give it what it is. People name things a wall, a ceiling, a foot, a hand. But it had no name for these things, because it’s indivisible. And it’s invisible. Until the eyes. Until the eyes. I remember tears of gratitude pouring down the cheeks as it looked at its own reflection. It stood there staring for I don’t know how long.
These were the first moments after I was born as it, or it as me. There was nothing left of Katie. There was literally not even a shred of memory of her — no past, no future, not even a present. And in that openness, such joy. “There’s nothing sweeter than this,” I felt; “there is nothing but this. If you loved yourself more than anything you could imagine, you would give yourself this. A face. A hand. Breath. But that’s not enough. A wall. A ceiling. A window. A bed. Light bulbs. Ooh! And this too! And this too! And this too!”
All this took place beyond time. But when I put it into language, I have to backtrack and fill in. While I was lying on the floor, I understood that when I was asleep, prior to cockroach or foot, prior to any thoughts, prior to any world, there is nothing. In that instant, the four questions of The Work were born. I understood that no thought is true. The whole of inquiry was already present in that understanding. It was like closing a gate and hearing it click shut. It wasn’t I who woke up: inquiry woke up. The two polarities, the left and right of things, the something/nothing of it all, woke up. Both sides were equal. I understood this in that first instant of no-time .
So to say it again: As I was lying there in the awareness, as the awareness, the thought arose: It’s a foot. And immediately I saw that it wasn’t true, and that was the delight of it. I saw that it was all backward. It’s not a foot; it’s not a cockroach. It wasn’t true, and yet there was a foot, there was a cockroach. It opened its eyes and saw a foot, and a cockroach crawling over the foot. But there was no name for these things. There were no separate words for foot or cockroach or wall or any of it. So it was looking at its entire body, looking at itself, with no name. Nothing was separate from it, nothing was outside it, it was all pulsing with life and delight, and it was all one unbroken experience. To separate that wholeness and see anything as outside itself, wasn’t true. The foot existed, yet it wasn’t a separate thing, and to call it a “foot,” or an anything, felt like a lie. It was absurd. And the laughter kept pouring out of me. I saw that cockroach and foot are names for joy, that there are no names for what appears as real now. This was the birth of awareness: thought reflecting back as itself, seeing itself as everything, surrounded by the vast ocean of its own laughter.
When I try to explain how The Work was born in that instant of realization, I can analyze the instant, slow it down, and tell it so that it takes on time. But this is giving time to an instant that wasn’t even an instant. In that no-time, everything was known and seen as nothing. It saw a foot, and it knew that it wasn’t a foot, and it loved that it was. The first and second of the four questions is like the slow-motion mechanics of the experience. “It’s a foot” — is that true? Can I absolutely know that it’s true? No. What was it like before the thought of “foot” appeared, before there was the world of “foot”? Nothing.
Then the third question: How do I react when I believe the thought? I was aware that there’s always a contraction, that when I believe any thought I create a world separate from myself, an object that is apparently “out there,” and that the contraction is a form of suffering. And the fourth: Who would I be without that thought? I would be prior to thought, I would be — I am — peace, absolute joy. Then the turnaround: It’s a foot / it’s not a foot. Actually, all four questions were present in the first — Is it true? — and everything was already released in the instant that the first question was asked. The second, third, and fourth questions were embedded in the inquiry that was there in the experience. There were no words for any of the questions — they were not explicit, not thought, not experienced in time, but present as possibilities when I looked at my experience later and tried to make it available for people. With the fourth question the circle is complete. And then the turnaround is the grounding, the re-entry. There’s nothing / there’s something. And in that way people can be held without the terror of being nothing, without identity. The turnaround holds them until it’s a comfortable place. And they realize that nowhere to go is really where they already are.»